Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

доблестных мужей» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 111). Если не ставить под сомнение сроки пребывания Олава у Владимира (для чего оснований, ни текстуальных, ни конкретно — исторических, нет)[175], то это могло быть лишь самое начало новгородского правления этого князя, когда его отец еще был жив, но находился в Болгарии или только что погиб (начало 972 г.). В любом случае может иметься в виду только первая и, безусловно, не только законная, но и очень знатная жена Владимира. Новгородцам важно было поднять статус «робичича», фактически бастарда. В ситуации 968–970 гг., когда Святослав временно возвратился из Болгарии, как мы ранее уже говорили, в качестве «подарков» он вполне мог привезти сыновьям наложниц или невест. Для Ярополка данное предположение находит летописное подтверждение: «У Ярополка жена грекиня, а раньше была черницею. Привез ее отец его Святослав и отдал ее за Ярополка красоты ради лица ее» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 42). Для Владимира, скорее всего, была привезена одна из княгинь рода царя Петра, что косвенно подтверждает и летопись, называя в числе жен Владимира «болгарыню» (Там же. Л. 48 об.). Косвенным же доказательством первенства ее среди жен князя может являться тот факт, что именно ее сына Бориса Владимир держал при себе во время болезни и перед смертью доверил ему свою дружину (Там же. Л. 73–74 об.); имя первой жены Владимира, возможно, приводится в «Саге об Олаве, сыне Трюггви» — Аллогия (Снорри Стурлусон, 1980. С. 101).

Что касается сведений о пребывании Олава в «стране Вендов» после его женитьбы на дочери князя «Бурицлава» Гейре, то они свидетельствуют о наличии отдельных податных владений[176] у женской половины правящего рода, то есть их прямой и законной причастности к суверенной власти.

Правом на власть и суверенитет над земельными владениями обладали в X в. и женщины — родственницы викингских «королей» Ирландии и Англии. Одна из них, Гюда, сестра «короля» Дублина и Нортумбрии Олава Кворана[177], вышла замуж за Олава Трюггвасона после смерти его славянской жены Гейры (Снорри Стурлусон, 1980. С. 117). Третья, несостоявшаяся (из-за отказа принять христианство) жена Олава — вдова Эйрика Победоносного Сигрид Гордая, имевшая «много больших поместий в Швеции», еще ранее заявила другому неудачливому претенденту на ее руку, «что не считает свои владения и свою власть в Швеции меньшими, чем его власть и владения в Норвегии» (Там же. С. 125–126).

Как мы уже ранее говорили, но напомним еще раз, скандинавская традиция наследования власти и собственности, в том числе и по женской линии, кроме «обычного права» эпохи варварства, для Руси могла найти поддержку и в византийско-христианском варианте римского права, которым охотно могла воспользоваться княгиня Ольга. Действовавшая тогда Эклога, с дополнениями времен Македонской династии, рассматривала брак как договор, «союз мужа и жены, пользующихся равными имущественными правами». Нередкое для Византии (Феодора II, Феофано, две Зои), встречающееся у ранних Меровингов (Фредегонда, Брюнеста) регентство матери при малолетнем сыне было повторено и Ольгой, имевшей, правда, по скандинавской (точнее, «балтийской») традиции и свои, независимые от поста мужа и сына, частные источники дохода (град Вышгород и села). В ПВЛ для обоснования допустимости ее правления вместо сына использовано право «кормильства»: «Кормящи сына своего до мужества его и до возраста» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). В данном случае этот термин равнозначен регентству. Как и регент, кормилец не обязательно должен был быть родственником малолетнему правителю. Так, до 945 г. «кормильцем» Святослава был Асмуд (ПСРЛ. Т. 2. Л. 21 об.). Таким образом, форму правления в той части Руси, что сохранила верность престолу Рюриковичей, можно охарактеризовать с 945 по 964 г. как фактическое регентство византийского образца. Отличие в том, что Ольга управляла действительно и непосредственно, а не являлась лишь средством легитимизации власти, как Феофано для «солдатских императоров» Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия.

Что касается легендарных черт описания посольства Ольги в Царьград, то о пропагандистско-дидактических причинах их появления, как и «сказаний» о Вещем Олеге и крещении Руси, мы уже говорили ранее в отдельном разделе нашей книги. Однако сам мотив сватовства «от обратного» отражает вполне объяснимое желание княгини путем престижных зарубежных династических браков укрепить положение своей семьи не только по отношению к «племенным» династиям и «русским князьям» не из Рюриковичей (Ронгвальд — Рогволод, Турд — Тур и др., как из преамбулы договора 944 г., так и, например, «Саги о Хальфдане…»), но и внутри самого правящего рода.

В российской историографии можно выделить две крайние оценки характера и результатов деятельности Ольги: «Приведенные выше факты и соображения вынуждают нас отказаться от бытующих в научной литературе представлений об административно-финансовой реформе, проведенной якобы Ольгой и будто бы ускорившей процесс феодализации восточнославянского общества. Реформа Ольги — один из историографических мифов, характеризующих прошлый день исторической науки» (Фроянов, 1996. С. 432).

В.Я. Петрухин оценивает деятельность Ольги как всеобъемлющую правовую реформу, распространившую «государственные правовые нормы от Среднего Поднепровья до Новгорода: при этом реформе подвергается и архаическое государственное право (полюдье), и „племенные“ традиционные нормы, послужившие правовым основанием для казни Игоря» (Петрухин, 1995а. С. 151).

Точка зрения автора настоящей книги, повторим еще раз, достаточно очевидна из вышеизложенного: реформы были, причем именно они послужили базисом для дальнейшего развития от «варварского» к «раннему государству». Они не ликвидировали «двухуровневость» потестарно-политических структур, но наметили пути и механизмы этого, положили начало руководимым сверху интегративным процессам. Другое дело, что в силу разнородности территорий, даже оставшихся под властью Ольги, она никак не могла ввести единое право, хотя, вероятно, и поставила это своей целью. Данный процесс не был завершен и к моменту создания «Краткой редакции Русской Правды». Основные же идеи реформы, осуществленные при Ольге на ограниченных территориях (регламентированные налоги, княжий суд, замена племенного деления территориальным, христианизация, монополизация власти Рюриковичами), были распространены почти на все земли государства лишь к середине правления Владимира Святого. Главная заслуга Ольги в том, что она интуитивно (а возможно, и сознательно — «мудрейшая из человек») оценила переломное значение древлянского конфликта. Проиграй она в нем, как в 1066 г. Готшалк Ободритский, — и необратимых процессов распада было бы уже не избежать.

Б) Святослав — «имперский» эксперимент: причины и перспективы

Причины, ход и противоречивые оценки в историографии последствий походов Святослава получили достаточное освещение в литературе (историографию вопроса см., например: Сахаров, 1982). Рассмотрим поэтому причины, ход и последствия его деятельности лишь в интересующих нас для раскрытия темы «государствообразовательных» аспектах.

В территориально-завоевательном аспекте первые походы Святослава против вятичей в 964 и 966 гг. и промежуточный (966 г.) «хазарский» выступают логическим продолжением внутренней политики Ольги по восстановлению ранее распавшегося государства.